Я хочу рассказать историю, которую услышала. Она о стойкости, надежде и, как ни странно, о яблоках.
1. Лето 1926 года. Село Вальтер, Саратовская область
Мне тогда было лет шесть. Я, Шарлотта, сидела под старой антоновкой и палочкой водила по земле. Рядом стояла большая плетёная корзина, уже до половины наполненная яблочными паданцами. Задача была простой: сидеть в саду до вечера и «охранять» его. А чтобы не было скучно, собирать всё, что упало с деревьев. В те годы у многих в селе были участки в саду, вот на участке нашей семьи Дорн я и стерегла яблоньки.
Из-за плетня донёсся смешок. Я подняла голову. На тропинке стояла соседская девочка постарше меня.
— Что, Лотта, стережёшь? — протянула она, усмехаясь. — Страшно одной? Вон, говорят, в камышах волки водятся.
— Не страшно, — буркнула я. — И нет тут никаких волков.
— Ничего, стереги, — не унималась соседка. — У вас, Дорнов, всегда так. Каждое яблочко подобрать надо. Жадины! — и показала язык.
Я промолчала, только губу закусила. Не я придумала здесь сидеть — мать велела.
— В хозяйстве всё сгодится, Лотта. Ничто не должно пропадать зря, — говорила мама, опуская яблоко с гнильцой в корзину.
Она была стойкой и сильной женщиной. Все удивлялись, когда Анна-Маргарита, вдова с восемью детьми, снова вышла замуж, а потом родила второму мужу ещё двух дочерей — Лидию и меня.
— Ну что, страж? — спросила она вечером, легко подхватывая тяжёлую корзину. — Много нападало?
— Вот, всё в корзине.
— Молодец. Пойдём домой, будем резать и сушить. А завтра опять придёшь.
По дороге нас обогнала телега. Мужик, правивший лошадью, крикнул:
— Анна, опять яблоки сушить будешь? У тебя их, поди, на десять зим хватит!
Мама даже не обернулась, только с укором произнесла:
— У меня, Фридрих, десять детей и муж. Их кормить надо. А у тебя трое, но ты вот с поля с пустой телегой едешь и про чужое добро судишь.
Дома закипела работа. Старшие сёстры уже поставили на стол большой деревянный лоток и наточили ножи. Яблоки резали дольками — быстро и ловко, привычно. Кусочки белой мякоти летели на чистые холсты, разложенные на печи и лавках. Мама руководила процессом, не присаживаясь ни на минуту.
— Лида, режь тоньше, быстрее высохнут. Эльза, раскладывай, чтобы не кучкой.
Вечером мама поставила на стол большую чугунную миску. В ней дымилось что-то бледно-жёлтое.
— Ужин готов, — сказала она.
Это был компот из сушёных яблок — густой, почти как кисель. Но мама называла его иначе.
— Опять компот, — вздохнула Лида, помешивая сладкую похлёбку.
— Это суп. Яблочный суп. Компот он пожиже будет.
Именно такой суп помогал нам в голодные годы. В начале тридцатых мама доставала из подпола холщовые мешки с сушёными яблоками. Их замачивали, долго варили в кастрюле с горстью муки или отрубей. Получалась кисло-сладкая густая похлёбка. Мы ели её три раза в день, и это помогло нашей большой семье выжить.
2. Осень 1933 года
Осень была слякотной и дождливой. Но в один из октябрьских дней, когда после ночного ливня светило солнце, к нашему дому подъехали двое верховых. Высокие мужчины в длинных чёрных шинелях.
— Анна-Маргарита Дорн?
— Я, — женщина, вышедшая во двор, со страхом посмотрела на прибывших.
— Говорят, у вас есть излишки, но вы их не сдаёте. Живёте на широкую ногу, скрываете достаток, пока соседи голодают.
— Да вы что! — воскликнула она. — У меня одна корова, которая кормит меня, мужа и десятерых детей. Яблочный суп — вот что мои дети чаще всего видят. Хотите, угощу? Он у нас и на завтрак, и на обед, и на ужин.
— У нас другая информация. Поступило заявление. Собирайтесь, пойдём в управление.
— Заявление... — усмехнулась она. — Говорите прямо: донос.
Мама дрожала от страха, но, войдя в дом, надела лучшую обувь — парусиновые ботинки, которые муж добыл в городе, выходное платье, накинула пальто и шаль.
— Иди посередине, не отбивайся! — бросил один из всадников, трогаясь в путь.
Она шла между ними, но дорога была в колдобинах и лужах. Мама, стараясь сберечь единственную обувь, петляла, пытаясь обойти грязь.
— Тебе сказали идти ровно посередине! — рявкнул один.
Мама остановилась и подняла худое лицо с упрямым подбородком. Глаза её смотрели на опера насмешливо и без страха.
— Если я пойду посередине, вся грязь с ботинок уделает ваши полы в правлении. Вы потом убирать будете?
— Дерзкая? — усмехнулся грозный.
— Не дерзкая. Просто любому ясно: кто идёт по грязи и лужам, тот всё это в избу принесёт.
— Иди как знаешь, только пошевеливайся, — с досадой махнул он рукой.
В правлении, в душной комнате с портретами на стене, началось разбирательство. Сосед, который завидовал нашей упитанной рыжей корове Зорьке, двору с птицей и хорошему урожаю, кричал:
— Жируют они, я видел! Надо проверить, всё ли в колхоз сдали. Погреба проверить. Мы от голода помираем, а по ним не скажешь, что их это коснулось.
Мама молчала, стиснув руки. Шершавые от работы ладони лежали на коленях. Она не знала, что сказать. Жируют? В такое лихое время? У неё в прошлом году чуть две дочки не умерли, вся семья шаталась. Каждая капля молока была на счету. А корова упитанная, потому что её на выпас водили и сена муж впрок заготовил. Да и она с девочками собирала грибы и ягоды на зиму, яблоки сушила... Эта история о выживании и стойкости духа напоминает судьбы многих семей в те годы.
И вдруг в дверь вошёл ещё один человек — в добротном пальто, с портфелем. Его узнали все: большой начальник из Энгельса, приехавший по колхозным делам. Все встали. Он обвёл взглядом комнату и остановился на маме. Она тоже узнала его — Фома Яковлевич два года назад покупал у неё яблоки, а ещё она связала его дочке кофточку. Её редкое имя он запомнил.
— Анна-Маргарита? Дорн?
— Я, — тихо ответила она. — Спасибо, что запомнили.
— Что случилось?
Ему объяснили суть. Лицо начальника потемнело от гнева. Он ударил кулаком по столу — чернильница подпрыгнула.
— Безумие! Что вы творите? — закричал он. — У женщины десять детей и одна корова на всю ораву. И это вы называете «жированием»? Ей помогать надо, а не последнее отнимать! Немедленно отпустить и прекратить разбирательство. Кто жалобу писал?
Сосед опустил глаза. Фома Яковлевич велел ему задержаться.
Маму отпустили. Она шла домой по той же грязной дороге, не чувствуя ни холода, ни слякоти. Чудо — иначе это было не назвать. Несколько лет никто не трогал нашу семью, помня о «знакомствах» с большим человеком. Сосед же в её сторону больше не смотрел — отсидев трое суток, он радовался, что легко отделался.
3. 1939 год
В колхозе объявили план сдачи яиц, масла, шерсти. Но самое главное — яблоки. Установили норму, и мама поняла: теперь яблочного супа детям не видать. Она встала, и взгляды устремились к ней. Протянув руку, она раскрыла ладонь.
— Видите? — её голос дрожал. — Видите эту ладонь? Вырвите отсюда один волосок. Не можете? Вот и я не смогу найти лишнее. Где мне взять то, чего нет? Масла? Яиц? У меня десять дочерей, одна корова да пара десятков кур!
В наступившей тишине было слышно, как за окном каркает ворона. На её речь никто не ответил. Многие соглашались, но никто не решился поддержать. План не отменили. Сдавать пришлось всё, как и всем. Но мы выкрутились и выжили, умудряясь заготавливать яблоки на зиму, хоть и меньше, чем раньше.
4. 1941 год
Великую Отечественную войну я, младшая дочь Анны, встретила в Энгельсе выпускницей педучилища — я стала преподавателем немецкого языка. Старшие сёстры разъехались, с родителями осталась лишь Лида. Не успела я вернуться в деревню, как за мной приехали. Как неблагонадёжную, меня отправили в ссылку. Позже я узнала, что мою семью — мать, отца и сестру Лидию — погнали в казахстанские степи. А меня отправили в другую сторону — в якутскую тайгу.
Нас гнали пешком и в грязных «теплушках». В сибирском селе выгрузили и заставили убирать чужой урожай. Мы копали картошку, падая от усталости. Когда уходили, старухи на обочине плакали в подол: «Детки, куда ж вас гонят? Оставили бы у нас». Но милиционер рявкнул: «Есть предписание».
До Якутии доехали не все. Нас поселили в длинном холодном бараке и отправили на лесозаготовку. Хрупкая учительница немецкого языка теперь валила лес. Однажды на соседних нарах заплакала девушка Маша, моя ровесница. Рыдала горько, уткнувшись в подушку. Рядом сидела её мать и уговаривала: «Вставай, дочка. Надо». Но Маша шептала: «Не могу. Если пойду — умру». Она всё же пошла. Вечером на неё упало подрубленное кем-то дерево. Крик был коротким и страшным. Её принесли бездыханной.
Я смотрела на это, и слёз не было. Только холод внутри — прочнее якутского мороза. В тот миг мне безумно захотелось маминого яблочного супа, чтобы согреть не только тело, но и душу.
5. 1945 год
Барак, где я жила с другими ссыльными, стал моим домом. Я потеряла надежду вернуться — мне сказали, что дома больше нет, его забрало государство. Каждое утро я шла в лес и работала, вспоминая Машу. Вечерами сидела на нарах, закутавшись во всё, что было, и читала потрёпанный томик Гёте, который прихватила Марта Миллер. Читала шёпотом, по-немецки, чтобы не забыть язык и не забыть, кто я.
С Евгением меня столкнула судьба. Я возвращалась с лесосеки, задумавшись, и не заметила сани, выехавшие из-за штабеля брёвен.
— Осторожно! — закричал он. — Ты куда смотришь? Сильно ушиблась?
Я потерла коленку и подняла глаза. Передо мной стоял парень, явно младше меня лет на пять. В залатанном, но плотном полушубке и ушанке.
— Простите, — прошептала я, отряхивая снег.
— Ничего. В следующий раз будь аккуратнее.
— Хорошо.
— Эй, стой! — позвал он, когда я отошла. — А тебя не Шарлоттой звать?
— Да. Откуда ты знаешь?
— Ты же с Мартой Миллер работаешь?
— С ней, — кивнула я.
— Тоже сосланная немка?
— Саратовская. Село Вальтер. А ты?
— Я тоже из немцев. Из Сталинградской области. Меня Женей звать.
Так мы познакомились. Двое молодых немцев, выброшенных войной в якутскую тайгу. Ему было восемнадцать, мне — двадцать пять. Но возраст не стал помехой. Мы много говорили о прошлом, которое казалось теперь сказкой, о яблоневых садах на Волге, о книгах. Он окончил всего пять классов, но был смышлёным и жадно слушал мои рассказы о Гёте и Гейне.
Однажды, в редкий тёплый вечер, мы сидели на огромном пне на окраине посёлка.
— А помнишь запах? — спросила я. — Настоящих яблок? Только что сорванных?
Женя помолчал, затягиваясь самокруткой.
— Помню. А ещё у нас на хуторе абрикосы были. Мама варила из них компот.
Он смахнул слезу — мама умерла в ссылке, и парень остался один. Я сжала его руку.
— Женя... Ты теперь не один. Я у тебя есть.
Он повернулся ко мне. В глазах, обычно насмешливых или усталых, появилось что-то новое, серьёзное.
— Лотта... — я улыбнулась, услышав это обращение. Так меня называли дома. — Лотта, я люблю тебя. Выходи за меня замуж. А когда нам разрешат вернуться, мы поедем на мою Родину.
Продолжение следует...
