Не родись красивой 215
Митька, затаив дыхание, перечитывал строки Полины, словно окунаясь в воспоминания. Каждая деталь — и илютинский дом, и сумеречные деревенские вечера с переливами гармони — отдавалась щемящей болью в груди. Эта жизнь, которая теперь протекала без него, оставалась для него невероятно родной. Он с мучительной остротой желал хоть мельком увидеть знакомую улицу, покачнутые избы, вдохнуть тот воздух, где когда-то проходило его прошлое.
Рассказывать о своем нынешнем быте ему казалось занятием бессмысленным: унылая череда школьных уроков, строгий детдомовский распорядок, скудные обеды и пыльная мастерская. Но он всё же писал, сообщая о своих учебных успехах и о недавнем приобщении к библиотеке. Именно книги стали для Митьки настоящим глотком свободы. Они манили его, открывая целые миры, далекие от сурового выживания — миры, где можно было размышлять, познавать новое и ненадолго забыться.
Однако его книгу украли мальчишки, чтобы развести костер в полуразрушенной керосиновой лавке — месте их тайных сборищ. После выговора доступ к книгам на дом для Митьки был закрыт. Тогда он нашел выход: читать прямо в библиотеке, сидя на жестком стуле у стены. Он словно и этим упрямым чтением прокладывал ту самую внутреннюю линию, которую не желал прерывать.
**
Свое ответное письмо Митька настрочил в тот же вечер, но не торопился его отнести. Его терзала неловкость: беспокоить жену Кондрата уже несколько раз казалось навязчивостью. К тому же он боялся, что дядька Кондрат, узнав о частых визитах, рассердится. Выждав целую неделю, мальчик всё-таки отправился к условленному дому.
Молодая женщина снова оказалась дома. Но на этот раз она не просто приоткрыла дверь, а сразу пригласила его в комнату. Митька замялся на пороге, не зная, куда деть руки, как ступать по чистому полу — ему казалось, что он, такой, не имеет права ступать в это тепло. Но женщина настояла.
— Я — Ольга Ивановна, работаю в школе учительницей, — представилась она и пригласила его войти.
Митька был ошеломлен. Мысль о том, что дядька Кондрат, простой деревенский мужик, смог завоевать сердце учительницы, поразила его до глубины души. От этого Кондрат в глазах мальчика стал выглядеть еще более недосягаемым, словно олицетворяя крепкую, правильную жизнь, к которой он и сам отчаянно стремился.
Развязав шнурки, он снял ботинки и тут же смутился еще сильнее, заметив свои голые, грязные ноги.
— Да ты совсем без носков! — всплеснула руками Ольга Ивановна. — На улице мороз, снег выпал.
— Я зябну редко, — неуклюже пробормотал Митька, внутренне сожалея, что разулся. Ощущение неловкости стало невыносимым, ему хотелось провалиться сквозь землю. Заметив его состояние, Ольга Ивановна решительно сказала:
— Ладно, иди сюда.
Она принесла ему теплые, вязаные носки.
— Надевай, — коротко велела она.
Митька смотрел на пушистую мягкость так, словно перед ним лежало что-то запредельно ценное. Он искренне считал, что только испортит такую красоту своими грубыми ногами.
— Надевай, не стесняйся. После обеда пойдешь прямо в них, — настаивала женщина.
— А вдруг дядька Кондрат заругается? — прошептал он, озвучивая свой главный страх.
Ольга Ивановна улыбнулась и спокойно ответила:
— Не бойся, с ним я договорюсь.
В комнате послышалось шевеление за занавеской. Оттуда вышла пожилая женщина, неся на руках маленького мальчика, который тер заспанные глаза, еще не проснувшись, горячий и сонный.
— Знакомьтесь, — сказала Ольга Ивановна. Она взяла мальчика на руки. — Это Петя. А это наш гость, Митя.
Митька уставился на ребенка, а тот, заметив чужого, крепко вцепился матери в шею. И в этот момент Митька почувствовал не смех, а странное, разливающееся внутри тепло.
— Сейчас ты попьешь чай, и он привыкнет, — пообещала Ольга Ивановна, улыбаясь. — Правда, Петя?
Она передала мальчика пожилой женщине.
— А это Екатерина Ивановна, — представила она ее, затем усадила Митьку за стол, налила большую кружку кипятка, сдобрив его молоком, и поставила перед ним пирог.
— Сегодня пирог с капустой и яйцом. Мало, но очень вкусный.
Запах пирога ударил в голову. Митька, не сдерживая себя, в три глотка проглотил кусок, запивая его горячим чаем, и смущенно взглянул на Ольгу Ивановну. Она одобрительно улыбнулась.
Всю зиму Митька ходил к Мироновым, став почти своим. Ольга Ивановна и Екатерина Ивановна встречали его с неизменным радушием, без лишних расспросов и той настороженности, которую он привык ощущать. Хотя его всегда приглашали к столу, он часто мялся у порога, отказывался, будто не чувствовал за собой права на это тепло. Его мучила мысль, что женщины могут подумать, будто он ходит только ради еды. К тому же в глубине души жил страх: а что, если дядька Кондрат, которого он ни разу не застал дома, не одобрит его частых визитов?
Иногда Митька все же оставался подольше. Он тихо, почти незаметно сидел в углу, грел руки о кружку и слушал негромкие женские разговоры, чувствуя, как его заледенелая душа начинает постепенно оттаивать.
Маленький Петька тоже привык. Он уже не прятался, а смело тянул к Митьке игрушки и картинки. И Митька, глядя на ребенка, ощущал спокойствие, будто на миг переносился в ту жизнь, где нет казенного детдома, вечной настороженности и нужды.
К весне Митька утвердился в мысли: он не один. Есть люди, которым он небезразличен. Причем это не кто-то случайный, а сама учительница Ольга Ивановна и дядька Кондрат из ОГПУ. Это сознание давало сил. Жизнь оставалась тяжелой, но уже не казалась беспросветной.
Поэтому в школе он старался изо всех сил, хватаясь за уроки с жадностью. Он выполнял все предписания детского дома, не спорил и не отлынивал. И впервые за долгое время судьба ответила ему поощрением.
Ольга Ивановна подарила ему рубашку. Настоящую, новую.
Митька, увидев ее, не поверил, что она предназначается ему. Это казалось немыслимой роскошью. Он долго смотрел на материю, боясь прикоснуться, словно она принадлежала кому-то другому — более счастливому. Ему стало страшно нести ее в детдом: мальчишки из зависти могли испортить добротную вещь. Он высказал эти опасения Ольге Ивановне. Она ответила:
— Надевай сейчас. Тогда никто не посмеет ее взять — она будет на хозяине.
В этих словах было не только практическое наставление, но и нечто большее: будто этой вещью она возвращала ему чувство собственности, права на личное.
Митька надел рубашку и долго не мог привыкнуть к новому ощущению: чистой, плотной ткани, которая не была заношенной или с чужого плеча. Она была его собственной.
Он отчаянно благодарил за подарок. Все, что он носил раньше, было чужим. А эта рубашка — новая, своя. От этого простого дара у него сжалось сердце, и он едва сдержал слезы, чтобы не расплакаться.
Продолжение.
